Новости

Интервью М. Дмитриева о новых антикризисных мерах

12.05.2020

Председатель научного совета ЦЭИ Михаил Дмитриев в интервью Телеграм-каналу "Макротренды" рассказал о новых антикризисных мерах Правительства, угрозах инфляции и девальвации, перспективах энергетики и угольной генерации, а также ответил на вопросы: "Могут ли помочь "вертолётные" деньги?" и "Грозит ли рынку труда безработица и роботизация?"

 

Здравствуйте, Михаил Эгонович. С последнего нашего интервью прошло несколько недель. И за это время произошло много событий. Когда мы записывали первое интервью, Вы сказали, что в текущих условиях бессмысленно готовиться к долгой пандемии и растягивать резервы, нужно активно помогать экономике. Но всё больше и больше складывается впечатление, что Правительство готовится, если не к долгой эпидемии, то, по крайней мере, к долгому периоду низких цен на нефть, и не собирается ни распечатывать резервы, ни серьёзно наращивать объемы помощи экономике и населению. Скажите, у Вас не складывается такого впечатления?

Пока нет. Мне кажется, апрель в этом плане был переломным месяцем. Потому что власти вступали в апрель с намерением не тратить много денег на смягчение последствий карантина, а вышли из апреля с готовностью тратить в гораздо больших объемах. И более того, демонстрировали конкретные меры к тому, чтобы ускорить фактическое расходование средств, а не только выделение ассигнований. Размеры средств, которые выделялись на борьбу с пандемией в течение апреля, заметно подросли. Стали применяться меры активного подталкивания банков и государственных органов к тому, чтобы обещанные меры как можно быстрее доходили до конкретных получателей. Ассигнования неоднократно изменялись в сторону увеличения, например лимиты по приостановлению обслуживания ипотечных и потребительских кредитов для населения были существенно повышены. Вводились разного рода стимулирующие программы, такие как, например, льготная ипотека.

Всё это вместе хотя и существенно уступает размерам выделенных средств во многих развитых странах, но на самом деле пока тенденция в России – к быстрому наращиванию расходов. Сейчас многие эксперты полагают, что из общего объема фонда национального благосостояния, ликвидная часть которого составляет примерно 10% ВВП, порядка половины уйдёт в этом году на поддержку докризисного уровня расходов бюджета и на возмещение выпадающих расходов социальных внебюджетных фондов (пенсионного фонда и фонда обязательного медицинского страхования). Соответственно, часть средств ФНБ может уйти на поддержку бюджетов субъектов Федерации, поскольку доходная база регионов уменьшилась, а собственных возможностей покрытия дефицита бюджета у них очень немного. Соответственно, Минфин будет либо стимулировать банки выдавать кредиты региональным бюджетам, либо же будет выдавать кредиты сам, по сути дела, опять задействовав фонд национального благосостояния. Если к этому прибавить ещё два с лишним триллиона рублей, которые уже ассигнованы на антикризисные меры, то в принципе большая часть ФНБ может быть потрачена уже в этом году.

У Минфина не случайно возникает вопрос о том, стоит ли целиком расходовать ФНБ в течение 20 года или всё-таки приберечь часть этих ресурсов на 21-22 гг. Потому что эпидемия коронавируса с учётом медленного прогресса в разработке вакцины и эффективных методов лечения может частично перенестись и на следующий год. То есть и на будущий год сохранятся определенные ограничения для разного рода бизнесов и услуг, и это будет сдерживать экономический рост. В таком случае Минфину в этом году лучше не расходовать ФНБ целиком, а увеличить бюджетные заимствования.

В любом случае масштабы расходов могут оказаться сопоставимыми с кризисом 2008-2009 гг.

Ещё показательно, что в апреле Правительство еще не обнародовало программу поддержки крупных системообразующих предприятий. Заявления, которые звучали в прессе, говорили о том, что на эти цели может быть направлено до 5-6 трлн рублей. Но в данном случае речь, судя по всему, шла не столько о прямых бюджетных ассигнованиях, сколько о предоставлении гарантий такого рода предприятиям с целью получения дополнительных банковских кредитов. И показательно, что Правительство уже начало действовать решительно в этом направлении.

В частности, в конце апреля были фактически отменены крайне опасные и разрушительные для экономики законодательные инициативы Минфина, которые фактически делали невозможным применение бюджетных гарантий для поддержки проектов развития. Эти решения были приняты совсем недавно, в конце прошлого года, и исключали представление за счет средств федерального бюджета безотзывных гарантий. Грубо говоря, гарантии могли предоставляться только с учетом возможности их отзыва в любой момент времени по решению гарантирующий стороны. На что Банк России моментально отреагировал изменением инструкций для коммерческих банков, которые не позволяли относить кредиты под такие гарантии к кредитам с низким уровнем риска и требовали значительного дополнительного резервирования под эти кредиты. По сути, Минфин свёл к нулю эффекты государственных гарантий и сделал их бесполезным инструментом. Но теперь это решение пересматривается.

Кроме того, была попытка ввести правила учёта этих гарантий, в которой весь объём выданных гарантий автоматически учитывался бы как бюджетные обязательства будущих периодов. Чего практически ни одна страна в мире не делает, потому что это моментально приводит к росту ожидаемого размера долгосрочного дефицита бюджета и, соответственно, повышению рейтинговыми агентствами международной оценки рисков суверенного долга. По сути, в бюджетах большинство стран учитывает лишь ту часть гарантий, которая имеет определённую вероятность к реализации. То есть допустим, что если дефолты по гарантированным кредитам ожидаются в размере 3-4% от общего объема выданных кредитов, то собственно эти суммы и учитываются в возможных расходах будущих периодов.

По сути дела, эти деструктивные инновации, которые были инициированы в течение 2019 года, пересмотрены законопроектом, одобренным Государственной Думой в конце апреля. Мы вернулись к практике предоставления гарантий, которая сложилась до этих последних неконструктивных новаций. И скорее всего, это делается для развертывания поддержки системообразующих предприятий. Но опять, такого рода формы поддержки не требуют прямых расходов из Федерального бюджета и не сопряжены с расходованием Фонда национального благосостояния в течение 20 года.

 

Мы когда-то с Вами говорили о том, что у банковской системы есть определенный, серьёзный запас прочности. Но, тем не менее, сейчас Вы коснулись момента, что, по сути, государство стимулирует банки (пусть даже и под госгарантии) кредитовать кризисную экономику. Не повышает ли это риски для банковской системы? Мы помним, как развертывался азиатский финансовый кризис 1997 г. Тогда государства также стимулировали банки кредитовать экономику сверх меры. А когда в реальном секторе экономики возникли проблемы, это привело к банковскому кризису, ну и дальше по цепочке. Так всё-таки, есть ли реальная угроза для банковской системы?

Поскольку коммерческие банки фактически выполняют в данном случае решения денежных властей и исполнительной власти Российской Федерации, то они в некотором смысле снимают с себя коммерческую ответственность за принимаемые решения и за выдачу потенциально проблемных кредитов. Как мы уже сказали, для системообразующих предприятий дополнительные кредиты, скорее всего, пойдут под прямые государственные гарантии – здесь банки несут минимальные риски. А в случае, если банки самостоятельно будут рефинансировать или выдавать кредиты пострадавшим компаниям, которые в дальнейшем будут вынуждены объявлять дефолты, то в данном случае мы должны исходить из того, что решения по реструктурированию этих кредитов будут приниматься в экономике, в которой очень сильно заякорена инфляция. Если бы инфляция в России и инфляционные ожидания были бы столь же велики, как в кризис 2015 года, когда относительно девальвация рубля вызывала всплеск цен,  достигавший двузначных темпов в годовом выражении, то, конечно, работать с проблемными долгами после нынешнего экономического кризиса было бы гораздо труднее.

Но сейчас инфляционные ожидания действительно очень неплохо заякорены. И пока ни аналитики, ни Банк России не ожидают ускорения инфляции выше 5% к концу года (а это в общем очень близко к долгосрочному таргету 4% годовой инфляции). В этих условиях вполне возможно реструктурирование проблемных долгов банков, которые накопятся по итогам кризиса, путем централизованных мер Банка России. Например, вполне можно будет создать специальный банк проблемных кредитов, накопленных в результате кризиса, и эти кредиты снять с балансов коммерческих банков, их выдававших. В таком случае ликвидация этих кредитов, их погашения или покрытие убытков лягут на специальную организацию. И фактически решения будут приниматься на эмиссионной основе. Сами коммерческие банки получат кредитную поддержку со стороны Банка России. Банкротств в банковском секторе не будет. Их балансы будут быстро разгружены, достаточность капитала восстановлена. Они смогут быстро возобновить кредитование на нормальных условиях по завершению кризиса, когда возникнет спрос на займы под проекты развития компаний.

Всё это лучше всего работает в условиях невысокой инфляции, когда риски ускорения инфляции под влиянием дополнительной кредитной эмиссии Банка России оказываются умеренными. В противном случае, как альтернатива, если бы инфляция по-прежнему была бы высокой и дополнительная эмиссия могла бы привести к всплеску инфляции в стране, то Банку России пришлось бы прибегнуть к другому способу решения проблемы плохих кредитов после этого кризиса. А именно, к их инфляционному обесценению. Но это гораздо более дорогостоящий для экономики подход - ускорение инфляции, ведущее к обесценению плохих кредитов, ведёт одновременно к снижению заинтересованности в инвестициях в развитие экономики, поскольку возрастают процентные ставки. Но реальные процентные ставки могут оказываться отрицательными, а это дестимулирует людей хранить сбережения в депозитах.

То, что российская экономика после этого кризиса может избежать существенного ускорения инфляции и реструктурировать плохие банковские кредиты, накопленные в ходе пандемии, по сути дела, эмиссионным путем при участии Банка России – это очень существенное преимущество, являющееся результатом успешного инфляционного таргетирования, которое продолжалось с 2014 года.

 

Михаил Эгонович, Вы затронули тему инфляции и эмиссионного решения проблем, с которыми мы сталкиваемся снова. Мы давно хотели узнать Ваше мнение о безусловном базовом доходе. Плюс, в последнюю неделю развернулась дискуссия среди экономистов и политиков по поводу так называемых вертолётных денег. Какова Ваша позиция по данному вопросу? Может ли быть полезна такая мера, может ли она не привести к инфляции? Если сравнивать эту меру (вертолетные деньги) с адресной помощью, то возможно ли в текущих условиях адресная помощь населению и бизнесу?

Пока, как мне кажется, в российской экономике нет предпосылок для широкого применения принципа вертолётных денег, то есть, грубо говоря, для раздачи их всему населению. Те формы вмешательства и государственной финансовой поддержки, которые сейчас необходимы населению и бизнесу, можно разделить на две категории. Первая – это непосредственная поддержка минимального потребления для тех категорий граждан и для тех компаний, которые фактически лишились доходов и выручки в результате карантинных ограничений. Это меры на период самой глубокой фазы кризиса, на период карантина, когда потоки выручки компаний заблокированы карантинными мероприятиями. Людям просто нужны деньги, чтобы купить предметы первой необходимости и оплатить другие неотложные расходы. Для того чтобы это делать, разбрасывание денег с вертолёта оказывается не очень эффективным, потому что распределение бремени карантина крайне неравномерно.

Если мы возьмем бюджетную сферу или компании, которые могут работать удалённо (например, вся интернет-торговля, ИТ-бизнес, телекоммуникации и многое-многое другое), там не происходит катастрофического обвала доходов и деятельность продолжается. Там нередко даже возникает нехватка мощностей и рабочих рук, чтобы удовлетворить растущий спрос. В бюджетной сфере, даже если люди посажены на карантин, очень часто бывает, что заработную плату они всё равно получают. И это значит, что катастрофического ухудшения материального положения в таком случае не происходит. Такого рода сфер деятельности на самом деле, довольно много.

Пока тех, кто попал по-настоящему в тяжелое положение, полностью лишившись доходов, можно оценить в число до 10 миллионов человек (это близко к 15% занятых в РФ). По крайней мере, такие выводы можно сделать из апрельских социологических опросов. Эта цифра будет колебаться по мере изменения карантинного режима в разных регионах, который постоянно варьируется. Но в любом случае, это не повод для того, чтобы раздавать деньги всему остальному населению. Гораздо разумнее сосредоточить эти неотложные выплаты именно на тех, кто вообще оказался на заблокированных производствах и полностью или в значительной мере лишился трудового дохода.

Что касается второго предназначения вертолётных денег, то оно, пожалуй, ещё более важное. Это момент, когда экономика начнет выходить из кризиса и когда потребуется поддержать возможности наращивания выпуска предприятий путем восстановления спроса на их продукцию и услуги. Потому что сейчас, в условиях карантинных ограничений, строго говоря, наращивать спрос на некоторые товары и услуги бесполезно –потребители попросту не могут их потреблять, даже если бы и хотели. Невозможно даже автомобиль отремонтировать, не говоря уже о том, чтобы купить новый или другие предметы длительного пользования; ограниченно всё, что связано с покупками домов и строительством, закрыты рестораны и парикмахерские и так далее.

Короче говоря, главные ограничения пока – не на стороне платежеспособного спроса, а на стороне предложения товаров и услуг. И эти ограничения носят искусственный и принудительный характер. Но вот когда экономика перейдет в режим свертывания карантинных ограничений, тогда, наоборот, предложение появится, а вот с платежеспособным спросом будут проблемы. Потому что значительная часть людей и бизнесов, лишившись доходов или существенно сократив свои расходы в результате карантина, начнёт выходить из карантинной ситуации, прямо скажем, не в лучшем финансовом состоянии. Граждане потратят значительную часть сбережений на текущее потребление в условиях карантина, и после его отмены не смогут быстро восстановить исходный уровень потребления товаров и услуг. И вот в этот момент, как говорят сторонники идей вертолётных денег, и надо дать потребителям ресурсы с тем, чтобы они смогли за счёт вертолётных денег быстро нарастить спрос и тем самым дать стимул к ускоренному V-образному восстановлению потребительского сектора.

Ну и здесь опять есть немало подводных камней для этой идеи. В частности, подводные камни связаны с тем, что возможное уменьшение платежеспособного спроса после выхода из карантина тоже пойдёт неравномерно по потребителям. Относительно благополучные семьи, а таких тоже в России немало, имеют неплохие сбережения, грубо говоря, «подушку безопасности». Они не уменьшают расходы из-за того, что не хватает денег; они сокращают их только из-за того, что какие-то траты невозможно делать с силу временных запретов. И когда ограничения будут сняты, то у них не будет финансовых препятствий для наращивания потребления из собственных средств. Если таким семьям добавить вертолётных денег, то отнюдь не факт, что они эти деньги потратят. Такие семьи, наоборот, предпочтут начать сберегать, тем более условия для инвестирования в разные финансовые продукты в условиях кризиса могут оказаться весьма привлекательны. И соответственно, выдача им дополнительных денег не приведет к росту текущего потребления, а, скорее, выведет эти деньги из текущего оборота и отнюдь не будет способствовать ускорению выхода из кризиса.

В таком случае гораздо разумнее было бы тоже распределять деньги не всем подряд, а неким селективным образом. Например, применять критерии отсева получателей денег с учётом их текущего уровня дохода и общего благосостояния. Но некоторые сторонники этого подхода, например Константин Сонин, предлагают превратить саму процедуру получения вертолетных денег в некий механизм фильтрации получателей. Например, начать выдавать эти суммы через Почту России, но не путем разброса их по банковским картам получателей, а на основе очной явки. Естественно, это предполагает уже смягчений карантинных ограничений, когда получатели будут вынуждены стоять в очереди (а очереди в этом случае неизбежно возникнут), предъявлять какие-то документы, заполнять анкеты и заявления, и только деньги поступят на их счета. Конечно, для обеспеченных людей, по версии Сонина, стоять в очереди, идти куда-то на почту ради относительно небольшой, по меркам этих людей, суммы в 10 000 руб. – это слишком обременительно. И многие такие граждане просто воздержатся от обращения за деньгами. И таким образом деньги достанутся в основном тем, кто их с большей вероятностью непосредственно потратит на потребление товаров и услуг.

Но опять. Во-первых, это всё создает очень громоздкую процедуру. Во-вторых, это трудно применить на стадии раннего ослабления карантинных ограничений. А в-третьих, такие же точно каналы дополнительного спроса можно создать с помощью мер адресной поддержки наиболее пострадавшим категориям населения. Собственно говоря, эти иллюстрации показывают, что идея вертолётных денег в российских условиях не так уж и продуктивна.

Идея вертолетных денег изначально разрабатывалась к ситуации ловушки ликвидности – риска устойчиво отрицательных процентных ставок, когда обычные меры монетарного стимулирования экономики перестают работать. В неё после кризиса может попасть значительная часть стран Евросоюза и Соединенные Штаты. В такой ситуации возникает угроза затяжной дефляции и стагнации спроса, а потребители будут стараться отложить расхъоды на более позднее время (как это было в Японии на протяжении двух десятков лет). Ведь зачем тратить деньги сегодня, когда завтра дефляция приведёт к удешевлению товаров и услуг? Фактически это стимулировало откладывание покупок и увеличение сбережений, поскольку даже просто хранение наличных приводило к их реальному удорожанию. Вот где идея вертолетных денег становится очень актуальной, чтобы подталкивать людей к увеличению текущего потребления.

Но российской экономике дефляция сегодня не грозит. Дай Бог, если мы избежим существенного ускорения инфляции. А инфляция 4% отнюдь не отталкивает потребителя от потребления в надежде купить завтра тот же товар дешевле, а наоборот вполне очевидно стимулирует покупать их пораньше - как, когда возникает потребность в покупке, поскольку всё равно товары постепенно будут дорожать. Таким образом, вся логика вертолётных денег не совсем релевантна к российским условиям, ни в момент кризиса, ни в период после кризисного развития. И по этой причине, мне кажется, что, несмотря на оживленность дискуссии, которая возникла, она отстоит довольно далеко от тех реальных решений, в которых российская экономика будет нуждаться.

 

Михаил Эгонович, Вы уже несколько раз затронули вопрос о рисках ускорения инфляции. Насколько вероятен всплеск инфляции? Вспоминается 19-ый год, когда был увеличен размер НДС. Это, конечно, повлияло на краткосрочный рост инфляции, но гораздо ниже, чем прогнозировалось дальше Центральным банком, после чего инфляция снова устремилась вниз. Сейчас даже Центробанк говорит о том, что инфляция, если и ускорится, то краткосрочно. И мы обратили внимание на то, что в прошлом году, в ответ на краткосрочный всплеск инфляции, Центральный банк повышал ключевую ставку. А в этом году, Центральный банк не собирается повышать ключевую ставку из-за краткосрочного ускорения инфляции. Не кажется ли, что подход Банка России изменился и сейчас регулятор больше борется с угрозой дефляции и слабого спроса, нежели с инфляцией?

На самом деле, главным предметом беспокойства Банка России этой весной была не внутренняя инфляция, а курс рубля. И Банк некоторое время медлил со снижением ключевой ставки, потому что боялся, что более доступные деньги приведут к оттоку ликвидности на валютный рынок и игре против рубля, как это происходило во всех предыдущих кризисах. Но вместо этого, мы видим, что ситуация для подавляющего большинства экономических агентов такова, что они не могут себе позволить отвлекать деньги из бизнеса или из текущего потребления ради  валютных  спекуляций в расчете на дополнительную девальвацию. Это значит, что обменный курс более устойчив, чем в прошлые кризисы. Более того, эластичность курса рубля в зависимости от колебаний цен на нефть существенно снизилась с 2018 года. И нынешний кризис это подтвердил.

Падения цен на нефть Urals, которые мы наблюдали в апреле, когда она фактически падала до самых низких уровней за всю историю цен на нефтяном рынке (если мы эти цены пересчитаем с учётом инфляции в США, т.е. в постоянных ценах), не вызвали катастрофического обвала рубля. В действительности же, даже в 2015 году, когда падение цен было не таким глубоким, на пике паники рубль девальвировался гораздо глубже. Это говорит о том, что рубль благодаря последовательному инфляционному таргетированию стал гораздо менее чувствителен к колебаниям цены на нефть. А в свою очередь, внутренняя инфляция стала гораздо менее чувствительна к колебаниям валютного курса. Сейчас, по сути дела, эластичность валютного курса такова, что девальвация на 10% ведет к росту внутренних цен примерно на 1%. Это не создает слишком большой угрозы для роста цен, поскольку в этот кризис мы вступили с инфляцией на уровне 2,5% в годовом исчислении. И девальвация рубля на 20% по сравнению с январем (а собственно именно такой девальвации мы и можем ожидать к концу года, как сейчас полагают многие эксперты) не приведет к ускорению роста цен больше, чем на 2%.  То есть годовые темпы инфляции все равно останутся вблизи таргета ЦБ (4%).

Таким образом, у Центрального банка нет оснований слишком тревожиться за внутреннюю инфляцию и за устойчивость обменного курса рубля.

Опять же, это не значит, что обменный курс рубля не может скакнуть до 90 или даже до 100 руб. за доллар в мае. Тогда произойдет резкое свертывания выручки от нефтегазовых продаж для российских компаний и, наоборот, благодаря смягчению карантина, возобновится рост импорта. Всё это может привести к кратковременным скачкам валютного курса. Но к концу года, скорее всего, он останется в очень приемлемом диапазоне. Это значит, среднесрочной инфляционной угрозы нет. Это также значит, что можно смягчить предложение денег в экономике, снизить процентные ставки и позволить бизнесу больше занимать. Потому что эти заимствования идут в общем-то на поддержание нормального функционирования бизнеса в условиях падения спроса и не выплескиваются на валютный рынок.

Опять-таки, падение спроса таково, что никакого инфляционного давления в этой ситуации деньги, поступающие в экономику, не вызывают. Они всё равно не порождают внезапных скачков спроса. Соответственно, они не стимулируют производителей повышать цены. Производители, даже при нынешних относительно невысоких ценах, не в состоянии продать свою продукцию. То есть спрос настолько зажат, что меры денежного стимулирования и снижения процентных ставок не ведут к его полному восстановлению.

Вся совокупность этих факторов обеспечивает нам достаточно высокую макроэкономическую устойчивость, низкие риски инфляции и возможность для Центрального банка проводить гораздо более мягкую денежную политику, чем это было возможно в предыдущем кризисе.

 

Ещё несколько вопросов по рынку труда. Раньше считалось, что рынок труда в России очень инерционный. Если сравнивать динамику безработицы в России и США в кризисные периоды, то рост безработицы в России очень незначителен относительно западных стран. Но это компенсируется снижением реальных доходов, реальных заработных плат. Согласны ли Вы с такой оценкой? Если да, то какой будет динамика безработицы и занятости в этот кризис, по Вашим ожиданиям? Или мы увидим на рынке труда какие-то новые тенденции? Называются разные оценки роста безработных, и диапазон очень большой - от 5 до 15 млн. На ваш взгляд, какая из этих цифр более правдоподобна?

Ориентиром служит ситуация 2009 г., когда безработица подскочила до 8%. Очень высокий для России уровень, особенно если сравнивать с последними десятью годами. Тогда это было обусловлено очень сильным падением производства. В 2009 году ВВП сократился почти на 8%  и это послужило главным толчком для безработицы. Сейчас мне кажется, что занятость едва ли упадёт сильнее, чем упадёт российский ВВП, как это было и в 2009 г. Пока я не видел прогнозы, которые выходили бы за параметры 2009 года. Самый пессимистический прогноз экономического спада, который мне попадался, - это падение ВВП в 2020 году на 8%. Соответственно, вряд ли мы можем ждать роста безработицы более чем до 7-8%. Причём это в самом худшем варианте. Поскольку остановка бизнесов будет носить всё-таки, скорее всего, краткосрочный характер и после завершения карантинных режимов многие бизнесы смогут быстро нарастить свою деятельность, то долгосрочный рост безработицы может оказаться невысоким.

Безусловно, безработица возрастёт в тех отраслях, которые перманентно пострадают от затяжной стагнации ограничения спроса. Но это касается очень узкого круга деятельности, например транспортных компаний, прежде всего авиационных, гостиниц и домов отдыха, туристической индустрии. Но общая занятость в этих секторах не превышает 2-3% от общего числа занятых. Так что, даже если занятость там вообще будет сведена к нулю, что тоже невероятно, то всё равно на общем уровне безработицы это отразится очень умеренно.

А кроме того не следует забывать, что по-прежнему в стране происходит сокращение численности экономически активного населения. И хотя повышение пенсионного возраста несколько замедлило этот процесс, всё равно предложение на рынке труда как минимум не прирастает. И это опять-таки способствует быстрому рассасыванию временной безработицы по мере оживления экономики.

 

По поводу роботизации и автоматизации. Есть ли риск, что предприниматели, увидев, что в условиях эпидемии работники могут не выйти на работу, не могут доехать до работы, сочтут более надежным для производства и экономической деятельности заменить людей на роботов?

На месте российских работников я был бы спокоен по этому поводу.

Россия – в числе мировых аутсайдеров по уровню роботизации. И это не случайно. У многих российских работодателей в промышленности, строительстве и ряде других отраслей есть вредная привычка, замещать капитал большим количеством непроизводительного и низкооплачиваемого труда. Большая часть старой российской промышленности строится на таких принципах, - то есть избыточная занятость и экономия на средствах автоматизации и высокопроизводительных механизмах. Такого рода стереотипы не могут поменяться за одну ночь. Тем более что после кризиса многие компании будут испытывать недостаток инвестиционных ресурсов, и закупки дорогостоящего оборудования в условиях девальвации рубля тоже вряд ли будут привлекательным направлением развития. Поэтому никаких радикальных переломов в этом отношении ожидать не приходится.

Одно направление, где рост производительности труда действительно может произойти и это может негативно повлиять на спрос на рабочую силу – это, прежде всего, будет касаться дистанционных форм работ и оказания услуг. В частности, это может затронуть такие массовые сегменты, как профессиональное образование. То есть дистанционное обучение позволяет записывать учебные курсы и дальше их прокручивать студентам, а не держать огромный штат не слишком квалифицированных, часто пожилых преподавателей, которые за гроши читают "почасовку".

Это пример только образования, но то же самое может ускориться в торговле. Поскольку потребитель начинает активно привыкать к электронным форматам торговли, вместо посещения ритейловых центров и магазинов. Это резко повышает производительность. Одновременно это ослабит спрос на офисную и коммерческую недвижимость в городах и на услуги по ее содержанию.

Эти структурные сдвиги, в основном касающиеся сферы услуг, действительно могут привести к постепенному снижению спроса на трудовые ресурсы. Особенно это касается крупных городов, где дистанционная деятельность дает наибольшие преимущества.

 

В социальной сфере сейчас многие люди остаются без работы, без доходов, в том числе и рабочие мигранты. В первое время то, что строительство не было остановлено, сдерживало негативные тенденции на рынке труда. Но сейчас большинство строек остановлено, многие мигранты-рабочие, как известно, находятся вне правового поля и при этом не могут покинуть страну, уехать на родину. В этих условиях можно ли ожидать повышение уровня преступности, а в связи с этим и роста националистических настроений?

Думаю, что это реальная угроза. Причем она характерна не только для России. Только что Высшая школа экономики опубликовала обзор антикризисных мер развитых стран. И из него следует, что практически ни в одной развитой стране вопросу помощи трудовым мигрантам не уделяется достаточного внимания. Трудовые мигранты повсеместно лишаются доходов. Они наиболее уязвимы на рынке труда, поскольку они часто заняты как раз в отраслях наиболее подверженных карантину; они работают на почасовых или сдельных условиях; уволить их нетрудно. И когда их увольняют, они практически полностью лишаются средств к существованию. А при этом им приходится платить за съём жилья, поскольку собственного жилья они не имеют. И они лишены какой-либо сети социальной поддержки в стране пребывания.

Для России, безусловно, это чревато большими рисками. Таких людей тяжелая ситуация будет подталкивать к выживанию любыми средствами, в том числе и криминальным путем.

Я бы хотел здесь в качестве позитивного примера привести Португалию, которая одной из первых стран серьёзно отреагировала на такого рода риски. В Португалии довольно много трудовых мигрантов из португальского мира, это африканские страны и Бразилия. Португалия ещё в начале апреля приравняла (в смысле прав на получение социальных антикризисной помощи) мигрантов, подавших заявление на разрешение на трудовую деятельность в Португалии,  к гражданам страны. На мой взгляд, это было мудрое решение. В любом случае, на помощь мигрантам, российским властям необходимо обратить самое пристальное внимание. И думаю, что если этого не будет сделано, то нас ожидает всплеск социальной напряженности и рост криминогенности в тех регионах, которые являются местами концентрации трудовых мигрантов: в Москве, Санкт-Петербурге и других – крупнейших мегаполисах.

 

Сейчас много обсуждается шведская модель, в рамках которой мягкие карантинные мероприятия сопровождались низким уровнем заболеваемости. Этот опыт используется в качестве аргумента против жестких карантинных мероприятий. На ваш взгляд, действительно ли есть какая-то специфика у шведской модели? И если она есть, насколько она применима для других стран?

Надо понимать, что такое Швеция. Степень скученности в Стокгольме, при том что это крупный европейский город, не идёт ни в какое сравнение с Москвой или даже с Санкт-Петербургом и, может быть, Екатеринбургом. А других крупных городов в Швеции нет. И собственно говоря, риски диффузного распространения инфекции при такой системе расселения намного ниже, чем в больших странах с большими городами.

И уж если мы говорим о России, то отказ от применения карантинных мер по образцу Швеции обернулся бы тем, что мы наблюдаем в Лондоне и в Нью-Йорке. То есть в Москве и в Санкт-Петербурге мы имели бы ту же картину, что в крупнейших американских городах, где вопрос о карантине долгое время откладывался. Но в итоге его всё равно пришлось ввести, но ценой огромного, несоразмерного количества неоправданных смертей и чудовищного перенапряжения системы здравоохранения.

То есть дело не в какой-то национальной шведской дисциплинированности?

Я думаю, что если бы Стокгольм был бы таким же крупным городом, как Москва, то шведский эксперимент закончился бы гораздо раньше по образцу Нью-Йорка. То есть большое количество смертей, перегруженность госпиталей, необходимость вводить очень жесткие ограничения. На самом деле в Великобритании в марте правительство тоже поговаривало о «шведском варианте» всеобщей иммунизации без карантина. Но точку зрения быстро поменяли, поняв, каким числом дополнительных смертей за это придется платить.

 

Президент объявил о том, что после 11 мая возможны какие-то послабления в режиме самоизоляция. Как Вы себе видите дальнейшие шаги, как будет разворачиваться отмена карантинных мир и когда можно ожидать возобновления нормальной работы сферы услуг, малого и среднего бизнеса?

Строго говоря, пока не понимаем, когда мы пройдем пик эпидемии. В момент интервью в России количество первично инфицированных устойчиво превышает 10 000 в день, а общее количество смертей выросло до 2000 человек. при этом мы до сих пор не знаем, насколько тщательно учитывается смертность за пределами стационарных учреждений и в какой мере учитываются заболевания, по сути дела, вызванные вирусом, но у лиц, у которых формально коронавирус не диагностирован. Например, легочная пневмония, количество случаев которой, насколько мы можем судить, резко возросло, но при этом мы не знаем, учитываются ли они в полной мере как смертность, связанная с эпидемией. Скорее всего, нет. Оценить это будет возможно только после того, как появится полная статистика смертности за период и число избыточных смертей в апреле-мае можно будет сравнить со средней смертностью в эти месяцы в предыдущие 5 лет.

Тем не менее, безусловно, темпы прироста инфицированных уже не такие высокие, как это было в первой половине апреля, когда они достигали 25-30%. Поэтому дело идёт к завершению пикового периода интенсивности распространения инфекции. Поэтому в первой половине июня выход из карантинного режима становится очень вероятным. Потому что к этому времени и риски нового ускорением инфекции существенно сократятся.

А вот темпы снятия этих ограничений - это отдельный вопрос. Вполне возможно, что Правительство примет решение снимать ограничения в несколько этапов и между каждым из этих этапов будет промежуток в 3-4 недели. Если так, то существенного смягчения карантинного режима мы можем ожидать только к началу осени, когда уже возрастут риски новой волны под влиянием осеннего похолодания.

Так что в принципе пока дело идёт к тому, что всё равно России придётся долгое время существовать в условиях определенных карантинных ограничений, пускай и не таких жестких, как сейчас. И в период этих, более мягких, карантинных ограничений власти будут учиться использовать южнокорейские методы борьбы с инфекцией. То есть проводить интенсивное тестирование всех с малейшими признаками возможной инфекции и обеспечивать чёткое прослеживание всей цепочки контактов инфицированных пациентов, в том числе с применением систем мобильной связи и камер внешнего наблюдения. Это позволит жёсткую самоизоляцию более таргетированно, избегая больших экономических убытков.

 

Мне кажется, следует обратить внимание ещё на 2 аспекта.

Сейчас увеличивается количество стран, которые заявляют о начале смещения карантинных ограничений или уже непосредственно приступили к такому смягчению. К их числу можно отнести и многие штаты США. Но надо понимать, что мы вступили в ту фазу развития нового кризиса, когда рост позитивных новостей с эпидемиологического фронта будет сопровождаться нарастанием негативных новостей с фронта экономического. Пока весь этот режим жесткого карантина, в котором находились многие развитые и развивающиеся страны в течение марта и апреля, сопровождался относительно мягкими экономическими новостями, потому что в основном шли новости о статистике первого квартала. А вот в мае уже пойдёт апрельская статистика, которая будет намного хуже, в большинстве стран с карантином, чем статистика марта. И более того, все эти негативные последствия кризиса пойдут по нарастающей в течение мая. И только июньские данные, может быть, будут приводить к определённому смягчению.

Это касается, в том числе, важного для России рынка нефти. Пиковое падение потребления и расхождение между спросом и предложением (избыток предложения), они приходится на апрель и май. В этот момент сократятся свободные емкости в хранилищах нефти и избыток предложения обострится. Россию ждет резкое падение нефтяной выручки и ухудшение платежного баланса, потому что нефтяная выручка достигнет минимальных значений. Между тем, импорт начнёт потихоньку нарастать, поскольку карантинные меры будут смягчаться. И по сути дела, рубль окажется под очень жёстким давлением.

В принципе, текущая мировая экономическая ситуация будет становиться все более напряженной. Это повлияет на настроения бизнесов, инвесторов и потребителей. И у нас впереди самые тяжёлые полтора-два месяца. Это будет период самого глубокого экономического спада, который в большинстве развитых стран достигнет двузначных значений: в Соединённых Штатах – порядка 20% за квартал, у нас в России, судя по данным по потреблению электроэнергии, - порядка 15%. И появится масса других проблем, связанных с резким свертывания экономической и финансовой активности.

Второй момент касается того, как это отразится на энергосырьевых рынках. В начале мая появился доклад Международного энергетического агентства, который содержит оценки падение потребления энергоресурсов и структурных изменений на рынке электрогенерации. В частности, он указывает на очень любопытные данные, которые, как мне кажется, и России следует принять во внимание в дальнейшей стратегии развития нашей энергетики и экспортных отраслей.

Прежде всего, снижение потребления углеводородного топлива настолько велико, что мировая экономика по показателям углеродных выбросов «отброшена» на уровень 2008 года или даже ниже. Падение углеродных выбросов оказалось значительно более глубоким, чем в глобальный финансово-экономический кризис 2009 года. Потенциально оно может внести значительный вклад в смягчение рисков глобального потепления, если удастся поддержать и закрепить позитивные структурные сдвиги в энергопотреблении.

В частности, очень интересны структурные сдвиги в генерации электроэнергии. Если наибольшее падение пришлось на угольную генерацию, за ней следует газовая генерация, то использование возобновляемых и других неуглеродных источников энергии практически не сократились или продолжило рост. В результате, доля возобновляемых энергоресурсов и атомной энергетики в общем энергобалансе, по оценкам МЭА, к концу года достигнет 40%. Это значительный рост. И не исключено, что эту тенденцию удастся закрепить.

Кто будет жертвами этой тенденции? Я думаю, прежде всего, угольная генерация. И это очень важно для России, потому что пока все прогнозы российского экспорта и производства угля строятся на совершенно других предпосылках, крайне оптимистичных, которые теперь уже теряют какую-либо связь с международной энергетической реальностью.

Ну и существенный вопрос касается того, как поведёт себя потребление моторного топлива. Вот здесь пока у нас есть только пример Китая, который начинает выходить из карантина. В Китае, как и в других странах, которые вошли в карантин, потребление моторного топлива катастрофически упало. Мы видим, что сейчас происходит в Соединённых Штатах Америки, где производство бензина и его потребление падает больше, чем на 50%, а авиационного керосина упало в десятки раз.

Но в Китае по мере снятия карантинных ограничений произошёл резкий отскок. Наоборот, люди как бы соскучились по поездкам и поэтому стали первое время ездить на автомобилях даже, может быть, больше, чем это было до кризиса, а продажи автомобилей быстро восстановились. Насколько продлится это состояние повышенной мобильности, насколько мощный будет отскок потребления топлива и личных поездок на автомобилях после кризиса - это вопрос, который остаётся открытым. С другой стороны, мы видим, что люди начинают быстро привыкать к дистанционной работе. И потребности в личных поездках для деловых встреч и, может быть, даже в личных целях могут снизиться надолго. Люди гораздо большее количество вопросов будут готовы решать в удаленном режиме. Как все это повлияет на дальнейшую динамику потребления нефти и моторного топлива – это вопрос, который остается интригой ближайших месяцев.

 

Спасибо, Михаил Эгонович. Будем следить за развитием событий и ждать Ваших новых комментариев.